Цветовая схема:
C C C C
Шрифт
Arial Times New Roman
Размер шрифта
A A A
Кернинг
1 2 3
Изображения:

                Наши друзья

 
Международный литературный фестиваль «Петербургские мосты»
Дом Писателя
Издательство 'Скифия'


                Беседы с редакцией


По следам следопыта

Григорий Михайлович Кружков родился в 1945 г. в Москве. Поэт, эссеист. Один из крупнейших переводчиков англоязычной поэзии на русский язык. Григорием Кружковым целиком переведены и составлены книги избранных стихотворений Томаса Уайетта, Джона Донна, Джона Китса, Эмили Дикинсон, Уильяма Йейтса, Джеймса Джойса, Роберта Фроста и др. В переводе Г. Кружкова опубликована поэма Шекспира «Венера и Адонис» и три шекспировских пьесы: «Король Лир», «Буря» и «Пустые хлопоты любви».

Лауреат Государственной премии Российской Федерации по литературе (2003). Лауреат Бунинской премией в номинации «Поэтический перевод» (2010), литературной премии Александра Солженицына (2016), премии «Поэзия» в номинации «Поэтический перевод» (2019) и многих других. В 2015 году Кружкову была присуждена степень почётного доктора словесности (Litt.D. honoris causa) университета Тринити-колледж (Дублин). 

По следам следопыта, или Жучка за внучку

Страницы книги – паруса,
Влекущие фрегат,
Стихи быстрее скакуна
В любую даль умчат…

Эмили Дикинсон

Почему это эссе называется «По следам следопыта»? Потому, что сам перевод – это путь по чужому следу. А критика перевода – следование по пятам за тем, кто сам идет за кем-то другим. Тут анализ как бы возведен в квадрат. Задача критика догадаться, к каким выводам пришел переводчик, проанализировав текст, как он разрешал трудные проблемы, каким путем выходил из «безвыходных» ситуаций.
Возьмем для примера стихотворение Джона Китса «Впервые открыв Гомера в переводе Чапмена» (“On First Looking into Chapman's Homer”).
Тема этого сонета такова, что выходит сказка про репку. Чапмен переводит Гомера, Китс комментирует перевод Чапмена, Игнатий Ивановский переводит сонет Китса, а мы будем опять-таки комментировать перевод Ивановского. Дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку. Если я не ошибся, то мы оказываемся в роли жучки. Репкой является Гомер, дедкой – Чапмен, бабкой – Китс, и внучкой – Игн. Ивановский. Получается такая красивая цепочка:

Репка — дедка — бабка — внучка — жучка

Гомер — Чапмен — Китс — Ивановский — мы

Приведем текст сонета, вместе с примерным прозаическим переводом, разделив его на два катрена и заключительный секстет:

Much have I travell'd in the realms of gold,
And many goodly states and kingdoms seen;
Round many western islands have I been
Which bards in fealty to Apollo hold.

(1) Много странствовал я в золотых краях и немало видел прекрасных земель и царств; много западных островов посетил, где барды платят вассальную дань Аполлону.

Oft of one wide expanse had I been told
That deep-browed Homer ruled as his demesne;
Yet did I never breathe its pure serene
Till I heard Chapman speak out loud and bold:

(2) Часто рассказывали мне об обширных владениях, где правит мудрый Гомер; но ни разу я не вдохнул той чистой и безмятежной синевы, пока не услышал стихов Чапмена, смелых и звучных.

Then felt I like some watcher of the skies
When a new planet swims into his ken;
Or like stout Cortez when with eagle eyes
He star'd at the Pacific — and all his men
Look'd at each other with a wild surmise —
Silent, upon a peak in Darien.

(3) Тогда я почувствовал себя как астроном, когда новая планета вплывает в его объектив, или как могучий Кортес, орлиный свой взгляд вперивший в открывшийся перед ним Тихий океан, — пока его свита переглядывалась недоумевая, — один, с вершины Дариенского хребта.

Имеется, как минимум, три перевода этого сонета: Игн. Ивановского (1960). А. Парина (1975) и С. Сухарева (1986). Начнем с последнего.

Немало славных царств я обошел -
И, странствуя средь золотых миров,
У западных бывал я островов,
Где Аполлона высится престол. 
     
Но край Гомера - тот просторный дол,
Где горизонт прозрачен и суров,
Манил к себе, недостижим и нов,
Как вдруг раздался Чапмена глагол. 
     
Так звездочет вдруг видит, изумлен,
В кругу светил нежданный метеор;
Вот так Кортес, догадкой потрясен,
Вперял в безмерность океана взор,
Когда, преодолев Дарьенский склон,
Необозримый встретил он простор. 

Начнем с первой строфы. На первый взгляд, с ней все в порядке. Сохранены и западные острова, и владыка Аполлон, и золотые миры. Но посмотрите, какие тут есть мелкие, но заметные сдвиги смысла. Автор не посетил острова, не побывал на них, а только бывал вблизи – «у западных бывал я островов». Напрашивается вопрос: что же, так и не пристал к берегу ни разу? А если пристал, для чего этот предлог «у» (возле)?

Далее. Край Гомера – не дол, не долина. Долина – это все-таки ровное место между горными хребтами, в то время, как край Гомера – необъятная ширь (wide expanse), никак ни в какую долину не вмещающаяся, она обнимает горы и моря и даже небеса. Эпитет «просторный» («просторный дол») мало помогает делу, получается – большая долина. Долина, какая бы она ни была – закрыта и отграничена, а край Гомера разомкнут и безграничен.

И дело не только в этих маленьких неточностях. Главное – слишком простой, общепоэтический словарь. Недаром говорил Мандельштам: неожиданность – воздух стиха. А здесь все слова ожиданные. «Золотые миры» – это хорошо, но не отлично. Не хватает ерунды – какого-то «божественного избытка красоты», прекрасной странности, которая удивляет и убеждает.

Отвлечемся на время от перевода Сухарева и посмотрим, как решил те же задачи Игнатий Ивановский:

Сонет, написанный после прочтения
Гомера в переводе Чапмена
 
Бродя среди наречий и племен
В сиянье золотом прекрасных сфер,
В тиши зеленых рощ, глухих пещер,
Где бардами прославлен Аполлон,

Я слышал о стране былых времен,
Где непреклонно властвовал Гомер,
Но лишь теперь во мне звучит размер,
Которым смелый Чапмен вдохновлен.
 
Я звездочет, который видит лик
Неведомой планеты чудных стран;
А может быть, Кортес в тот вечный миг, 
Когда исканьем славы обуян,
С безмолвной свитой он взошел на пик
И вдруг увидел Тихий океан!

Если бы в первой строке было нарочно пропущено слово «наречий» и мы попытались бы его угадать, первое, что нам пришло бы на ум: «народов». Игн. Ивановский находит другое слово: «Бродя среди наречий и племен…» Разница колоссальная. «Народов» ничего не сообщает нам сверх того, что уже есть в «племенах», в нем, так сказать, ноль информации. «Наречий» – замена по смежности. Имеется в виду не язык, а люди, которые говорят на данном языке. Не про какие-то абстрактные народы, среди которых бродил автор, а иноземцы, говорящие на чужих, непонятных языках, с которыми нелегко было вступать в отношения, это каждый раз таило в себе опасности и подвохи. Содержание строки сразу обогащается и конкретизируется этой метонимией.

Откуда взялись зеленые рощи и молчаливые пещеры? Их привела рифма. С самого начала переводчик, по-видимому, решил поставить свой перевод на твердую опору имен собственных: Гомер, Аполлон, Тихий океан. Рифм к слову «Гомер» не так много, но это и хорошо. Насильно притянутое слово в опытных руках может украсить текст. Так и случилось с пещерами и рощами, которые встали вместо ничего русскому читателю не говорящих «западных островов» (английскому читателю они говорят больше, но это особая тема). Во второй строчке появились «сферы», которые, поддержанные «золотым сияньем» создали образ отнюдь не чисто географический. Для Китса “realms of gold” – золотые миры – это, прежде всего, царства его воображения и миры прочитанных книг. Каждый такой мир сферичен, он как бы замкнутая в себе особая планета, одновременно излучающая свет и озаряемая светом. Именно на такое понимание ориентирует переводчик читателя, полностью исключая любые предположения о золотоносных краях, эльдорадах и индиях.

А куда подевались «западные острова» (western islands)? Можно ли восстановить логику, которой руководствовался Игн. Ивановский, «теряя» этот эпитет? Мне кажется, можно. Для англичан «западный» маркирует край легенд и приданий, находящийся далеко за морем, «западные острова» – это, прежде всего волшебные острова. По-русски этого понятия нет и в помине. И вот переводчик на месте этих островов бестрепетной рукой ставит «страну былых времен». Что общего у русского эпитета «былой» и английского «западный»? Общим значением, семантическим инвариантом этих слов является понятие «волшебный», «чудесный». С чудесами связаны для англичан – западные острова, а для русского – былые времена. Так что здесь не случайность и не промашка переводчика, а точный и глубокий расчет.

Любопытно, что размер, которым вдохновлен смелый Чапмен во второй строфе («но лишь теперь во мне звучит размер, которым…» и т.д.), отнюдь не гекзаметр, но семистопный ямб с цезурой после четвертой стопы, по сути, размер английских баллад. Эту «ошибку» делает не Джон Китс, а интерпретирующий его переводчик, но большой беды я в том не вижу. Во-первых, Китс действительно услышал подлинного Гомера в стихах Чапмена, во-вторых, он принципиально не боится такого рода ошибок. Известно, что сонет являлся результатом совместного чтения Гомера с другом Чарльзом Кларком – чтения, затянувшегося до зари, а когда они разошлись, Китс буквально за два часа сочинил этот сонет и положил его на стол другу во время завтрака. Кларк заметил, что у Китса фактическая ошибка: открыл тихий океан не Кортес, а другой испанский конквистадор Васко де Бальбоа и предложил исправить это место. Но Китс решительно отказался. (Как тут не вспомнить «отравительницу Федру» у Мандельштама!)

Победителей не судят. «На чтение Гомера в переводе Чапмена», хотя и ранний (1816), но и впрямь один из лучших сонетов Китса; как писал Ли Хант: «властно возвестивший о явлении нового поэта».

Победителей не судят, это верно и в отношении переводчика. Его художественный расчет оказался точным. Сонет, заканчивающийся словами «Тихий океан», как бы распахивается в необозримый, захватывающий дух океанский простор.

Недостаток сухаревского перевода (в целом, вполне хорошего) в том, что он рассказывает нам о необозримости этого простора, а Игн. Ивановский показывает, вернее, дает возможность ощутить это необозримое величие в одном только названии океана:

И вдруг увидел Тихий океан.

Если читать вслух, неизбежно сделаешь паузу после «вдруг» и другую – после «увидел». Еще раз: неожиданность – воздух поэзии.

О чем вообще этот сонет?

О том, что поэтический перевод – путешествие, которое увлекает за собой и читателя в неведомые земли, как он увел Чапмена четыреста лет тому назад. Как Чапмен увлек Джона Китса за собой – в античную Грецию, в страну Гомера.

Ну, и нас – вслед за Чапменом, вслед за Китсом, вслед за русским переводчиком.
Жучка за внучкой.