Цветовая схема:
C C C C
Шрифт
Arial Times New Roman
Размер шрифта
A A A
Кернинг
1 2 3
Изображения:

                Наши друзья

 
Международный литературный фестиваль «Петербургские мосты»
Дом Писателя
Издательство 'Скифия'


                Беседы с редакцией


По следам следопыта

Григорий Михайлович Кружков родился в 1945 г. в Москве. Поэт, эссеист. Один из крупнейших переводчиков англоязычной поэзии на русский язык. Григорием Кружковым целиком переведены и составлены книги избранных стихотворений Томаса Уайетта, Джона Донна, Джона Китса, Эмили Дикинсон, Уильяма Йейтса, Джеймса Джойса, Роберта Фроста и др. В переводе Г. Кружкова опубликована поэма Шекспира «Венера и Адонис» и три шекспировских пьесы: «Король Лир», «Буря» и «Пустые хлопоты любви».

Лауреат Государственной премии Российской Федерации по литературе (2003). Лауреат Бунинской премией в номинации «Поэтический перевод» (2010), литературной премии Александра Солженицына (2016), премии «Поэзия» в номинации «Поэтический перевод» (2019) и многих других. В 2015 году Кружкову была присуждена степень почётного доктора словесности (Litt.D. honoris causa) университета Тринити-колледж (Дублин). 

По следам следопыта, или Жучка за внучку

Страницы книги – паруса,
Влекущие фрегат,
Стихи быстрее скакуна
В любую даль умчат…

Эмили Дикинсон

Почему это эссе называется «По следам следопыта»? Потому, что сам перевод – это путь по чужому следу. А критика перевода – следование по пятам за тем, кто сам идет за кем-то другим. Тут анализ как бы возведен в квадрат. Задача критика догадаться, к каким выводам пришел переводчик, проанализировав текст, как он разрешал трудные проблемы, каким путем выходил из «безвыходных» ситуаций.
Возьмем для примера стихотворение Джона Китса «Впервые открыв Гомера в переводе Чапмена» (“On First Looking into Chapman's Homer”).
Тема этого сонета такова, что выходит сказка про репку. Чапмен переводит Гомера, Китс комментирует перевод Чапмена, Игнатий Ивановский переводит сонет Китса, а мы будем опять-таки комментировать перевод Ивановского. Дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку. Если я не ошибся, то мы оказываемся в роли жучки. Репкой является Гомер, дедкой – Чапмен, бабкой – Китс, и внучкой – Игн. Ивановский. Получается такая красивая цепочка:

Репка — дедка — бабка — внучка — жучка

Гомер — Чапмен — Китс — Ивановский — мы

Приведем текст сонета, вместе с примерным прозаическим переводом, разделив его на два катрена и заключительный секстет:

Much have I travell'd in the realms of gold,
And many goodly states and kingdoms seen;
Round many western islands have I been
Which bards in fealty to Apollo hold.

(1) Много странствовал я в золотых краях и немало видел прекрасных земель и царств; много западных островов посетил, где барды платят вассальную дань Аполлону.

Oft of one wide expanse had I been told
That deep-browed Homer ruled as his demesne;
Yet did I never breathe its pure serene
Till I heard Chapman speak out loud and bold:

(2) Часто рассказывали мне об обширных владениях, где правит мудрый Гомер; но ни разу я не вдохнул той чистой и безмятежной синевы, пока не услышал стихов Чапмена, смелых и звучных.

Then felt I like some watcher of the skies
When a new planet swims into his ken;
Or like stout Cortez when with eagle eyes
He star'd at the Pacific — and all his men
Look'd at each other with a wild surmise —
Silent, upon a peak in Darien.

(3) Тогда я почувствовал себя как астроном, когда новая планета вплывает в его объектив, или как могучий Кортес, орлиный свой взгляд вперивший в открывшийся перед ним Тихий океан, — пока его свита переглядывалась недоумевая, — один, с вершины Дариенского хребта.

Имеется, как минимум, три перевода этого сонета: Игн. Ивановского (1960). А. Парина (1975) и С. Сухарева (1986). Начнем с последнего.

Немало славных царств я обошел -
И, странствуя средь золотых миров,
У западных бывал я островов,
Где Аполлона высится престол. 
     
Но край Гомера - тот просторный дол,
Где горизонт прозрачен и суров,
Манил к себе, недостижим и нов,
Как вдруг раздался Чапмена глагол. 
     
Так звездочет вдруг видит, изумлен,
В кругу светил нежданный метеор;
Вот так Кортес, догадкой потрясен,
Вперял в безмерность океана взор,
Когда, преодолев Дарьенский склон,
Необозримый встретил он простор. 

Начнем с первой строфы. На первый взгляд, с ней все в порядке. Сохранены и западные острова, и владыка Аполлон, и золотые миры. Но посмотрите, какие тут есть мелкие, но заметные сдвиги смысла. Автор не посетил острова, не побывал на них, а только бывал вблизи – «у западных бывал я островов». Напрашивается вопрос: что же, так и не пристал к берегу ни разу? А если пристал, для чего этот предлог «у» (возле)?

Далее. Край Гомера – не дол, не долина. Долина – это все-таки ровное место между горными хребтами, в то время, как край Гомера – необъятная ширь (wide expanse), никак ни в какую долину не вмещающаяся, она обнимает горы и моря и даже небеса. Эпитет «просторный» («просторный дол») мало помогает делу, получается – большая долина. Долина, какая бы она ни была – закрыта и отграничена, а край Гомера разомкнут и безграничен.

И дело не только в этих маленьких неточностях. Главное – слишком простой, общепоэтический словарь. Недаром говорил Мандельштам: неожиданность – воздух стиха. А здесь все слова ожиданные. «Золотые миры» – это хорошо, но не отлично. Не хватает ерунды – какого-то «божественного избытка красоты», прекрасной странности, которая удивляет и убеждает.

Отвлечемся на время от перевода Сухарева и посмотрим, как решил те же задачи Игнатий Ивановский:

Сонет, написанный после прочтения
Гомера в переводе Чапмена
 
Бродя среди наречий и племен
В сиянье золотом прекрасных сфер,
В тиши зеленых рощ, глухих пещер,
Где бардами прославлен Аполлон,

Я слышал о стране былых времен,
Где непреклонно властвовал Гомер,
Но лишь теперь во мне звучит размер,
Которым смелый Чапмен вдохновлен.
 
Я звездочет, который видит лик
Неведомой планеты чудных стран;
А может быть, Кортес в тот вечный миг, 
Когда исканьем славы обуян,
С безмолвной свитой он взошел на пик
И вдруг увидел Тихий океан!

Если бы в первой строке было нарочно пропущено слово «наречий» и мы попытались бы его угадать, первое, что нам пришло бы на ум: «народов». Игн. Ивановский находит другое слово: «Бродя среди наречий и племен…» Разница колоссальная. «Народов» ничего не сообщает нам сверх того, что уже есть в «племенах», в нем, так сказать, ноль информации. «Наречий» – замена по смежности. Имеется в виду не язык, а люди, которые говорят на данном языке. Не про какие-то абстрактные народы, среди которых бродил автор, а иноземцы, говорящие на чужих, непонятных языках, с которыми нелегко было вступать в отношения, это каждый раз таило в себе опасности и подвохи. Содержание строки сразу обогащается и конкретизируется этой метонимией.

Откуда взялись зеленые рощи и молчаливые пещеры? Их привела рифма. С самого начала переводчик, по-видимому, решил поставить свой перевод на твердую опору имен собственных: Гомер, Аполлон, Тихий океан. Рифм к слову «Гомер» не так много, но это и хорошо. Насильно притянутое слово в опытных руках может украсить текст. Так и случилось с пещерами и рощами, которые встали вместо ничего русскому читателю не говорящих «западных островов» (английскому читателю они говорят больше, но это особая тема). Во второй строчке появились «сферы», которые, поддержанные «золотым сияньем» создали образ отнюдь не чисто географический. Для Китса “realms of gold” – золотые миры – это, прежде всего, царства его воображения и миры прочитанных книг. Каждый такой мир сферичен, он как бы замкнутая в себе особая планета, одновременно излучающая свет и озаряемая светом. Именно на такое понимание ориентирует переводчик читателя, полностью исключая любые предположения о золотоносных краях, эльдорадах и индиях.

А куда подевались «западные острова» (western islands)? Можно ли восстановить логику, которой руководствовался Игн. Ивановский, «теряя» этот эпитет? Мне кажется, можно. Для англичан «западный» маркирует край легенд и приданий, находящийся далеко за морем, «западные острова» – это, прежде всего волшебные острова. По-русски этого понятия нет и в помине. И вот переводчик на месте этих островов бестрепетной рукой ставит «страну былых времен». Что общего у русского эпитета «былой» и английского «западный»? Общим значением, семантическим инвариантом этих слов является понятие «волшебный», «чудесный». С чудесами связаны для англичан – западные острова, а для русского – былые времена. Так что здесь не случайность и не промашка переводчика, а точный и глубокий расчет.

Любопытно, что размер, которым вдохновлен смелый Чапмен во второй строфе («но лишь теперь во мне звучит размер, которым…» и т.д.), отнюдь не гекзаметр, но семистопный ямб с цезурой после четвертой стопы, по сути, размер английских баллад. Эту «ошибку» делает не Джон Китс, а интерпретирующий его переводчик, но большой беды я в том не вижу. Во-первых, Китс действительно услышал подлинного Гомера в стихах Чапмена, во-вторых, он принципиально не боится такого рода ошибок. Известно, что сонет являлся результатом совместного чтения Гомера с другом Чарльзом Кларком – чтения, затянувшегося до зари, а когда они разошлись, Китс буквально за два часа сочинил этот сонет и положил его на стол другу во время завтрака. Кларк заметил, что у Китса фактическая ошибка: открыл тихий океан не Кортес, а другой испанский конквистадор Васко де Бальбоа и предложил исправить это место. Но Китс решительно отказался. (Как тут не вспомнить «отравительницу Федру» у Мандельштама!)

Победителей не судят. «На чтение Гомера в переводе Чапмена», хотя и ранний (1816), но и впрямь один из лучших сонетов Китса; как писал Ли Хант: «властно возвестивший о явлении нового поэта».

Победителей не судят, это верно и в отношении переводчика. Его художественный расчет оказался точным. Сонет, заканчивающийся словами «Тихий океан», как бы распахивается в необозримый, захватывающий дух океанский простор.

Недостаток сухаревского перевода (в целом, вполне хорошего) в том, что он рассказывает нам о необозримости этого простора, а Игн. Ивановский показывает, вернее, дает возможность ощутить это необозримое величие в одном только названии океана:

И вдруг увидел Тихий океан.

Если читать вслух, неизбежно сделаешь паузу после «вдруг» и другую – после «увидел». Еще раз: неожиданность – воздух поэзии.

О чем вообще этот сонет?

О том, что поэтический перевод – путешествие, которое увлекает за собой и читателя в неведомые земли, как он увел Чапмена четыреста лет тому назад. Как Чапмен увлек Джона Китса за собой – в античную Грецию, в страну Гомера.

Ну, и нас – вслед за Чапменом, вслед за Китсом, вслед за русским переводчиком.
Жучка за внучкой.


Андрей Яковлев:

Специалист по психолингвистике, теории текста, общему языкознанию, проблемам языка и мышления/сознания, методике преподавания языка.

https://vk.com/id17935334 — страница Андрея Яковлева вконктаке.

https://vk.com/lingvotales — сообщество «Лингвистические сказочки».

В декабре этого года исполнится 170 лет со дня рождения Н.В. Крушевского.

Лично я уже начал готовиться к этому знаменательному событию — на днях взялся перечитывать его «Очерк науки о языке». Создаётся впечатление, что Крушевский знал о языке почти всё, но не акцентировал внимание на тех вещах, которые сегодня кажутся наиболее важными, поэтому приходится читать его тексты с особой тщательностью.

Вот, например, отрывок, в котором он передаёт привет так называемой теории когнитивной метафоры (чтобы лучше понять его терминологию, советую ознакомиться с одной сказочкой про него: чуть ниже).

«…Когда нам нужно название для новой вещи, мы его ПРОИЗВОДИМ от слова, обозначающего что-нибудь, похожее на эту вещь. Но мы не всегда так поступаем. Вещь, не имеющую собственного названия, мы очень часто называем именем другой вещи, ОПИРАЯСЬ ПРИ ЭТОМ ТОЖЕ НА ИЗВЕСТНОЕ СХОДСТВО. Мы здесь не прибегаем ни к какому производству, а просто ПРИМЕНЯЕМ слово, употребляем его в новом значении. […] Можно сказать о «деле», что оно «идёт». Применяя слово, мы применяем и его обыкновенных спутников: дело идёт «медленно» и «быстро», «останавливается», «принимает оборот», идёт «прямым и окольным путём», «заходит слишком далеко» и т.п. «Идти» может не только человек или животное, но также и вещь, напр., гвоздь и т.п., «идти» может свет, тепло и холод, зима, война, молва и проч.»
Мы не изобретаем новых значений, а просто используем слово для обозначения вещи, которая ранее этим словом не обозначалась. А всё более и более частое использование слова для обозначения этой новой вещи связывает их в неразлучную пару, потому что, как пишет сам Н.В. Крушевский, «…значение даётся слову его употреблением, а отнюдь не его первоначальным происхождением».

Н.В. Крушевский: сходство с родичами и смежность со спутниками

Была в истории нашей культуры эпоха, когда обвинение в преклонении перед Западом (в частности, перед буржуазной лингвистикой) могло стоить работы, иногда свободы, а иногда и жизни. Ещё в 60–70-е годы в Институте языкознания и Институте русского языка были люди (и далеко не последние должности занимали), на которых фамилия Хомский действовала примерно так же, как на Сталина действовала фамилия Бухарин. Впрочем, одна иностранная фамилия всегда действовала на них успокаивающе — Соссюр, но об этом чуть позже.

Лично я считаю, что эпоха настоящего преклонения перед Западом началась в 90-е — когда к нам хлынул поток иностранных идей, концепций и теорий. Вместо того чтобы выйти в свет и рассказывать всем встречным о великих идеях русского языкознания, средний русский лингвист не увидел в голландском сукне русский лён, прельстился иностранными идеями и стал считать их чуть не истиной в последней инстанции. В такой ситуации и без того малоизвестные идеи классиков русского языкознания (за исключением, быть может, растиражированных штампов) стали казаться не только мелкими и незначимыми, но даже ретроградными и вредными. Рассердиться за это на среднего русского лингвиста или пожалеть его — не знаю. Но для меня является фактом, что многие идеи русских языковедов, опередившие своё время и оставшиеся незамеченными, так и не получили должного переосмысления и переоценки.

Предлагаемые вниманию читателя заметки амбициозно нацелены на попытку такой переоценки или хотя бы напоминания о том, что периодически стоит перечитывать классику.

Разговор о незамеченных, но опередивших своё время идеях, на мой взгляд, лучше всего начинать с Н.В. Крушевского.

Николай Вячеславович Крушевский прожил всего 35 лет, из которых 7 посвятил языкознанию. Он был одним из самых талантливых учеников И.А. Бодуэна де Куртенэ его казанского периода работы. Он написал одну сравнительно небольшую книгу и порядка десятка статей. Вот и всё. Но уже в этих немногочисленных работах содержится то, что не перестаёт меня восхищать и вдохновлять.

Немного истории. В 1881 году И.А. Бодуэн де Куртенэ представил в парижском лингвистическом обществе свою программу лекций, читанных им в Казанском университете, и помимо неё ещё работу Крушевского «К вопросу о гуне», переведённую на главный язык лингвистики той эпохи — немецкий. А секретарём общества, внёсшим подаренную книгу в каталог, был некто Фердинанд де Соссюр. Кроме того, «Очерк науки о языке» Крушевского вышел в одном немецкоязычным журнале, полный комплект номеров которого был в распоряжении Соссюра. Но нигде и никогда он открыто не скажет, что читал эти труды, и только разыскания Р. Годэля и работа с заметками Соссюра покажут оказанное на него влияние Крушевского. Ну, и общеизвестна история, что в своих лекциях он предпочитал не говорить, что определение фонемы было подсказано ему Бодуэном.

Теперь немного другой истории. Помнится (впрочем, довольно смутно), чуть ли не на первой лекции по «Введению в языкознание» (или «Основам языкознания» — не помню точно, как называлась дисциплина) я услышал, во-первых, что до Соссюра не было языкознания как науки, во-вторых, что он гениально придумал разграничивать язык и речь (дихотомия языка и речи, о которой поговорим в другой раз), в-третьих, что он и именно он впервые придумал разделять язык на синтагматику и парадигматику. Для самых маленьких поясню. Синтагматические связи между словами — это связи типа ищу карандаш, красивая девушка, идти быстро. Парадигматические связи — это связи типа ищу / ищешь / ищет и т.д., девушка / девушки / девушку и т.д., красивая / красивый / красивые и т.д.

И вот мы открываем «Очерк науки о языке» Крушевского и читаем: «…Предположим, что нам надо усвоить, напр., слово ведёт. Если мы знаем такие слова, как ведёшь, веду, ведение, водить и т.п., то нам не придётся вновь запоминать первую (главную) часть слова ведёт. Дальше — в таких словах, как идёт, несёт и т.п., мы имеем вторую (второстепенную) часть нашего слова. Мало того, оно связано — правда, более слабыми узами — с такими словами, как говорит, стоит и т.п., возит, носит и т.п., воет, кроет и т.п. и со многими другими. Ясно, что сказанное относится ко всякому другому слову. То есть, всякое слово связано с другими словами узами ассоциации по сходству; это сходство будет не только внешнее, т.е. звуковое или структурное, морфологическое, но и внутреннее, семазиологическое. Или другими словами: всякое слово способно, вследствие особого психического закона, и возбуждать в нашем духе другие слова, с которыми оно сходно, и возбуждаться этими словами» [Крушевский 1998: 144–145]. Чрезвычайно важны две последние фразы. Мы привыкли считать похожими слова типа дом—дым, песок—носок и т.п., но слова в таких парах, как ведёшь—ведение или даже дом—крыша, песок—пляж, тоже являются похожими друг на друга — по своему значению. И их связи обоюдные — каждое из них способно возбуждать в сознании другое. Если перевести последнюю фразу этого отрывка на современный язык, можно сказать следующее: всякое слово встроено в ментальном лексиконе в огромную сеть разнородных связей с другими словами, и при активации одного из них одновременно активизируется целый комплекс связанных с ним слов.

Как же формируются эти связи? Крушевский продолжает и даёт нам ответ: «Нетрудно открыть и другие связи между словами. Так, напр., слова: „он через улицу лошадь под уздцы“ возбуждают в нашем уме слово ведёт. Точно так же действительный глагол возбуждает в нас имя в форме винительного падежа, частица если бы — глагол с окончанием прошедшего времени, слово износить возбуждает слово платье, обувь, слово внести — деньги, нанести — оскорбление, одержать — победу; точно так же возбуждают друг друга такие слова, как собака и лаять, лошадь и ржать и проч. Такая способность слов возбуждать друг друга основана на психическом законе ассоциации по смежности: мы привыкаем употреблять данное слово чаще с одним, нежели с другим словом» [Там же: 145]. Следовательно, связь, казалось бы, непохожих друг на друга слов пляж и песок формируется потому, что эти слова часто употребляются вместе. И чем чаще два каких-нибудь слова употребляются близко во фразах, тем более прочной будет между ними связь. К тому же она неоднородна, слова красивая и девушка связаны не только семантически, но и грамматически (впрочем, тут не всё так просто, но об этом как-нибудь потом). Кроме того, слова пляж и песок связаны ещё и потому, что связаны представления, образы, которые за этими словами стоят. Сам Крушевский об этом пишет так: «Представление о вещи и представление о слове, обозначающем эту вещь, связываются законом ассоциации в неразлучную пару. […] Слова должны классифицироваться в нашем уме в те же группы, что и обозначаемые ими вещи» [Там же: 147].

И после рассуждений о связи по смежности идёт прямо-таки гениальный пассаж: «Если, вследствие закона ассоциации по сходству, слова должны укладываться в нашем уме в системы или гнёзда, то, благодаря закону ассоциации по смежности, те же слова должны строиться в ряды. Итак, каждое слово связано двоякого рода узами: бесчисленными связями сходства со своими родичами по звукам, структуре или значению и столь же бесчисленными связями смежности с разными своими спутниками во всевозможных фразах; оно всегда член известных гнёзд или систем слов и в то же время член известных рядов слов» [Там же 145]. Всегда для меня было загадкой, почему он выделил первую фразу, ведь ясно же, что вторая куда глубже и выразительнее. И всегда меня восхищала вот эта филигранная выверенность формулировки: именно сходство и именно с родичами, именно смежность и именно со спутниками.

А связи мало того, что бесчисленны (я для себя вычитываю не тот смысл, что связей очень много, а тот, что невозможно в данный конкретный момент подсчитать сколько-нибудь точно их количество), так они ещё различаются качеством: по звукам (фонетика), по структуре (морфология) и по значению (семантика). Пройдёт примерно 50 лет, и Е.Д. Поливанов, не читавший трудов Крушевского, уточнит, что эти связи могут быть не только по сходству, а также и по контрасту (но и об этом тоже в другом месте и в другое время).

Этим многообразием связей и обусловлено то, что слова не запоминаются поодиночке, а только как члены гнёзд или рядов (Крушевский начинает с этого, но это, очевидно, следствие закона ассоциации слов); т.е., собственно, запоминается некоторый отрезок ряда и/или некоторая часть гнезда, вмещающие в себя данное слово. И если учесть, что слово и обозначаемая им вещь слиты в неразлучную пару (ассоциация между ними — по смежности), то становится понятно, почему проще запомнить слова, которые мы употребляли в речи, когда предмет речи был, так сказать, у нас перед глазами, чем оторванные от речи (например, предъявленные просто списком).

__________

Крушевский Н.В. Избранные работы по языкознанию (Составитель Ф.М. Березин). – М.: Наследие, 1998. – 296 с.